Отсидевший пять лет экс-защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов рассказал, как устроена тюремная система изнутри, чем отличаются "красные" зоны от "черных" и почему беспредел сотрудников почти никогда не выходит за стены камер.
***
- Из следственного изолятора тебя этапировали сразу после приговора. Как это происходило?
- Как только судья зачитал срок, меня тут же внесли в этапный список. Собрали группу заключенных из разных СИЗО, погрузили в автозак и отвезли на вокзал. Никому толком не объяснили, куда именно повезут. Ты просто сидишь в клетке, слышишь, как гремят двери, и понимаешь: начинается новая глава, еще жестче предыдущей.
Когда меня забирали, я спросил у одного зэка: "Ты не в курсе, куда этап?" Он ответил: "Слышал, вроде Пермь". Для меня это прозвучало как приговор поверх приговора. Я знал, что пермские лагеря - особая история, и сразу понял, что попадаю в очень тяжелое место.
- Почему именно Пермь так пугала?
- В те годы Пермь ассоциировалась с "красными" зонами. Это лагеря, где реальная власть не у осужденных, а у администрации, и значительная часть заключенных с ней сотрудничает. Таких и называют "красными" - они живут по правилам, навязанным мента́ми, и за малейшую мелочь готовы стучать: заметили запретку, услышали разговор - сразу бегут докладывать.
В противовес им стоят "черные" - те, кто не идет на контакт с системой, кто держится тюремных понятий и не признает диктат администрации. На "красной" зоне, если такой заключенный отказывается выполнять распоряжения "красных" зэков или требования ментов, он автоматически оказывается под ударом.
- Насколько жестко это проявляется?
- Представь: к тебе подходит "красный" и говорит - иди мой пол, тащи что-то, сделай вот это. Формально это даже не требование сотрудников, но ты понимаешь, что за ним стоит вся вертикаль лагеря. Скажешь "нет" - тебя могут забить до полусмерти и сами заключенные, и потом еще сотрудники подключатся. Это двойное давление.
Любой конфликт с "красными" почти всегда заканчивается тем, что тебя "сливают" ментам. Тюрьма - полностью закрытая среда. Ты не можешь снять побои, вызвать адвоката, записать видео или позвать журналистов. Все, что творят сотрудники и их "карманные" зэки, остается в пределах камер и коридоров. В этом и ужас: у них практически полная безнаказанность.
Некоторые не выдерживают. Видя постоянный произвол, ощущая себя загнанными в угол, люди просто ломаются. Бывали случаи, когда заключенные вскрывались, потому что не видели вообще никакого выхода и не верили, что кто-то снаружи узнает правду.
- В итоге Пермь вам "пронесло"?
- Да, в последний момент маршрут изменили, и нас отправили в Пензу. Нельзя сказать, что там был санаторий - все равно жесткий режим, тяжелая атмосфера, - но по сравнению с тем, что рассказывали о Пермских лагерях, это было полегче. По крайней мере, не такое тотальное засилье "красных".
- В чем главное отличие лагеря от "централа" (СИЗО)?
- Это вообще другой мир. На "централе" ты в подвешенном состоянии: ждешь суда, обжалований, этапа. Там больше суеты, движухи, постоянно кто-то приезжает-уезжает. В лагере - основная масса уже получила сроки, многим сидеть по 10-15 лет. От этого сама атмосфера другая - она тяжелее, вязкая. Люди живут там годами, и это чувствуется во всем.
Быт элементарно другой. В лагере тумбочки, нары, койки - все максимально жесткое, аскетичное. Матрасы тонкие, спина болит постоянно, а жаловаться бессмысленно. На СИЗО, как ни странно, чуть мягче: пусть тесно, душно, но ты знаешь, что это временно. А в лагере многие понимают: это твой дом на долгие годы.
- Ты говорил, что в Пензе "красных" было меньше. Это сильно влияло на жизнь?
- Очень. Когда "красные" контролируют все, ты постоянно живешь в страхе, что любое слово, любая мелочь обернется проблемами. В Пензе они были, но не доминировали тотально. Там все равно был прессинг, но у зэков оставалось хоть какое-то пространство для человеческих отношений, для своих негласных правил.
Самое тяжелое даже не конкретные побои или наказания, а ощущение, что ты полностью во власти людей, которые могут делать с тобой что угодно. И им реально за это ничего не будет. Внешний контроль слабый, внутренняя система круговой поруки - сильная.
- Можешь привести пример, как проявлялась эта безнаказанность?
- Простой пример: ночью кого-то "везут на разговор" - якобы к оперативнику на беседу. Человек возвращается весь в синяках или вообще не возвращается в тот же день. На вопрос "что было" он отвечает: упал с нар, поскользнулся, сам виноват. Все понимают, что это чушь, но никто не пойдет это оспаривать. Попробуешь качать права - сам окажешься в такой же ситуации, только еще жестче.
Иногда зэков заставляли подписывать липовые объяснительные, что они "сами нанесли себе повреждения" или "подрались между собой", хотя все знали, кто на самом деле бил. Это замкнутый круг: система сама себя прикрывает, а те, кто ей служит, получают свое маленькое "всемогущество" внутри колонии.
- Что сильнее всего давит на психику?
- Даже не срок как цифра, а ощущение, что ты в пространстве, где справедливости просто не существует. Если на свободе у тебя хотя бы теоретически есть шанс доказать правоту, подать жалобу, добиться огласки, то там все, что происходит между стенами камеры, - как будто стерто для остального мира.
Вот почему многие говорят, что колония ломает не только тело, но и голову. Ты каждый день видишь, что "прав" тот, у кого дубинка, власть и возможность переписать любую историю так, как ему выгодно.
- Ты упомянул осужденных с очень большими сроками. Насколько сильно они отличаются от тех, кто сел недавно?
- Люди, которые сидят по 15-20 лет, часто будто выпали из времени. В лагере я познакомился с мужиком, который заехал в 1998-м. Я попал туда в 2014-м, а он все еще был там. Для него многое из современного мира - как фантастика.
Помню, он искренне удивился, когда узнал, что сейчас у каждого свой мобильный телефон, что жизнь "снаружи" полностью ушла в цифру. Для него само понятие "смартфон" звучало как что-то из фильма. Такие люди живут прошлым, а лагерь для них - уже привычная реальность, с которой они смирились.
- Тебе как человеку, который играл в футбол на профессиональном уровне, это как-то помогло внутри лагеря?
- Спорт в таких условиях - почти единственное, что может удержать голову в порядке. Прошлое в футболе давало какой-то авторитет среди заключенных: ко мне относились с интересом, спрашивали про карьеру, матчи, клубы. Но это не бронежилет.
Если ты попадаешь в немилость администрации или "красных", не важно, кем ты был на свободе - футболистом, бизнесменом, кем угодно. Там все равны перед системой в одном: тебя можно сломать, и это ничего никому не будет стоить.
- Многие думают, что если не конфликтовать и "сидеть тихо", то всего этого ужаса можно избежать. Это так?
- Частично да, но не совсем. Конечно, если ты сам не лезешь в грязные истории, не провоцируешь, шанс попасть под раздачу меньше. Но в "красных" лагерях иногда достаточно просто не понравиться, отказаться от сотрудничества, сказать лишнее слово - и тебя уже ставят на заметку.
В таких местах часто действует принцип коллективной ответственности: если кто-то нарушил негласные правила, достается всей бригаде или всему отряду. И ты можешь быть абсолютно "тихим", но оказаться в самой гуще событий просто потому, что оказался рядом не в то время и не с теми людьми.
- Что для тебя стало самым важным выводом после этих пяти лет?
- Я очень ясно понял, насколько хрупка человеческая свобода. Один день, одно решение, один поступок - и твоя жизнь может резко повернуть в сторону, о которой ты раньше даже не думал.
Еще я увидел, как легко власть превращается в инструмент унижения, если ее никто не контролирует. Там, где нет прозрачности, нет независимых глаз и ушей, начинают твориться вещи, о которых обычно шепчутся. И эти "шепоты" остаются между бетонными стенами. Как я сказал: ужасы "мусоров" почти никогда не выходят за пределы камер. Им действительно очень многое сходит с рук.
И, наверное, главное: даже в таких условиях именно от тебя зависит, останешься ты человеком или превратишься в то, что от тебя хотят сделать. Колония - это постоянная проверка на то, кто ты есть на самом деле, когда у тебя забрали все внешнее: статус, деньги, профессию, привычный мир. Остается только внутренний стержень - или его отсутствие.